pyonerka (pyonerka) wrote,
pyonerka
pyonerka

«Великий немой» в России. Впечатления от фильма Александра Довженко «Арсенал»

Продолжаю тему «немого кино». Фильм Александра Довженко «Арсенал» 1928 года откровенно потряс. Посмотрела два раза подряд. Такой чести у меня удостаиваются редкие картины. Чем же заворожила кинолента?

Фильм можно назвать кинопоэмой. Что-то у него есть общее с поэзией. Труднопонимаемый, ускользающий сюжет и много символов, метафор, образов. Их даже перебор, на мой взгляд. Они бьют хлестко, через край, не извиняясь перед зрителем. Эпическое повествование акына вдруг зачеркивается двумя-тремя штрихами, резко остановив действие и высыпав на озадаченного зрителя ворох символов. И тут же, сорвавшись с места в карьер, снова бросается в новый поворот. Режиссер нашел для рассказа о революции новый путь. Эта колея кинематографа им прокладывается, он здесь первопроходец.

Обычным, простым повествованием нельзя передать суть эпохи. Эту истину Довженко понимает не столько разумом, сколько чутьем. Так мне показалось. И поэтому прибегает к поэтическому изложению. По Довженко, революция не может быть рассказана лирическими стихами, ее язык резкий, как брань. Короткий, как выстрел. Хлесткий, как удары бича. Ничего подобного раньше не видела. У Золя в романе «Жерминаль» есть емкий образ, который вторит этой киноленте: «...рука старика возчика словно наполнила тьму великими скорбями обездоленных». Так и герои «Арсенала»
словно боятся лишний раз двинуть рукой, чтобы не умножить «скорби обездоленных».

Нечто мощное роднит картину с былиной. Периодически проговариваемое текстом титров пафосное «Гей!» меня постоянно отсылало к былинному «ой ты гой еси» и в финале действительно обернулось сказочным, былинным концом. «Гей, славяне! Гой! Хай!» автоматически переводится в мозгу как «Живи! Здравствуй!». И это постоянно проговариваемое по ходу фильма заклинание «гей!» в финале прорастает «броней» у главного героя. Арсеналец Тимош становится непобедимым и бессмертным. Запоминаются сцены с окаменевшими людьми — людьми-манекенами, будто прислушивающимися к звуку шагов Смерти. В фильме вообще часто встревоженно прислушиваются. И это тоже своего рода образ времени. Режиссер заставляет Время плясать «под свою дуду»: то приостанавливая течение времени, то пуская его галопом. Причем поразительно, что в одном кадре для разных персонажей он заставляет время течь с разной скоростью. Пока одни застылыми статуями стоят у стены (плетня, забора), другие несутся на конях или разгуливают по улице. Как образы Жизни и Смерти. Застряла в памяти «живая» складывающаяся гармошка, копирующая человека. Гармонист Гаврила секунду назад жил-веселился, а спустя мгновение ушел в мир иной, с криком (или с жалобой?) выдохнув свою жизнь, как «мехи» гармони выдыхают последний звук.

Вообще фильм «нашпигован» всевозможными режиссерскими находками. Можно сказать, что он на них держится, составляет стержень картины. Зритель последовательно идет от одной кинодиковины к другой, временами довольно долго ее наблюдает, временами буквально скачет галопом, как лошади, которые тоже, в свою очередь, являются героями ленты. Помните, как перевезя тело убитого рабочего, кони вступают в диалог со своими наездниками? Такой элемент сказки-былины можно увидеть разве что в фильме-сказке, но никогда — в революционной поэме. Возможно привнесение в картину таких мифологических, сказочных включений помогает нам пережить невыносимую тяжесть показываемой действительности. В результате смерть и тяжелые испытания в сказке мы не воспринимаем как шок от хроникальных кадров ужаса революционного бытия.

Почему режиссер захотел передать состояние эпохи таким способом? Думаю, большую роль сыграла поездка Довженко в Германию в 1923 году, где идеи экспрессионизма были особенно популярны. Не мог художник не заразиться ими во время своей учебы в художественной школе. Достаточно вспомнить известное полотно норвежского живописца Эдварда Мунка «Крик». На мой взгляд, кинолента и эта картина составляют единое целое – вопль эпохи. Оба произведения созвучны. Тонко чувствующий Мунк в конце XIX века только вообразил ужасы мировой «скотобойни», а Довженко их мастерски оживил на кинопленке в конце 20-х годов уже XX столетия. Гнетущего оттенка в фильм добавляет и потусторонняя, немного металлическая музыка. Она прекрасно дополняет кадр, порой превращаясь в музыкальную какофонию или репетицию оркестра, подчеркивая хаос и смятение времени.

И всё же фильм «Арсенал» оставил после себя странное послевкусие, граничащее с отравлением. Словно на языке осталась горчинка яда. Страшно пошевелить языком, страшно сглотнуть — а вдруг смерть? В небольших дозах яд — лекарство. Вопрос: какой дозой отравы приправил Довженко свой фильм? Думаю, зрители — современники Довженко, ощущали гомеопатическую дозу. А мы? Не отравится ли современный зритель? Это вопрос. Откуда взялся этот яд? И не подобным ли зельем отравились украинцы на Майдане в 2014 году? Помните, как в фильме украинец бросает русскому солдату упрек, что 300 лет его мучил он, кацап. На что удивленный солдат простодушно изумляется: «Я?» Вроде смешная сценка, на первый взгляд. Но она указывает источник яда. В душе даже рядового украинца поселилась и кипит ненависть к русскому народу – такая, что затмевает солдатское братство. Даже во время пасхального крестового хода наряду с иконами несут громадный, своим размером превосходящий соседние иконы портрет Тараса Шевченко. Этим демонстративно подчеркивая свою украинскую особость. Хоть и православные, да не такие, как на Руси. Вот это демонстративное подчеркивание своей украинской принадлежности — всегда через край, показушно, наигранно. Оживший портрет Шевченко то ли недоволен превращением себя в икону с зажженой свечкой, то ли морщится от осанны, которую ему поет украинский дед. Заинтересовали плакаты, мелькающие в разных кадрах, с надписью «В своей хате — своя правда, и сила, и воля». К стыду своему, не знала, что это цитата из Тараса Шевченко. Эти слова поэта — разве не об особости Украины? Хата как образ Украины...

Хотелось бы обратить внимание на эпизод во время Всеукраинского съезда, когда украинец задает вопрос про землю и его перебивают приглашением выступить атаману Петлюре.
Немолодой украинец подпадает под действие «толпы» и сам начинает хлопать и скандировать. Прямо как на Майдане 100 лет спустя. И затем, услышав неприемлемое для собравшихся на съезде послание от Черноморского флота, съезд начинает вопить. Не эта ли ненависть к тем, кто ее «300 лет мучил», хранимая в национальном чулане во времена СССР, прорвалась лавой сначала в виде бандеровского движения в годы Великой Отечественной войны, а в наше время - на киевском Майдане, возглавив ряды необандеровцев? Потому «Арсенал» Довженко и бьет сильно, что режиссеру удалось эту нутряную ненависть показать через образы.


Tags: кино
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments